«Как я нарисовал Чебурашку»

Мультипликатор Леонид Шварцман — о больших ушах и роли Ленина в «38 попугаях»
11:44, 13 мая 2015
Фото: Сергей Мелихов / МОСЛЕНТА

Леонид Аронович Шварцман полвека проработал на «Союзмультфильме» и приложил руку к созданию, кажется, половины лучших советских мультфильмов: от «Снежной королевы» и «Золотой антилопы» до «Крокодила Гены» и «Котенка по имени Гав». МОСЛЕНТЕ он рассказал о своей жизни на войне и в «Союзмультфильме», объяснил, как у Чебурашки появились большие уши, почему главный персонаж «38 попугаев» напоминает Ленина, и показал, как выглядит новый герой Черри, разработанный им по заказу японцев.

Война

В первые дни войны я не погиб благодаря случаю. Человек верующий наверняка в таком стечении обстоятельств увидел бы божественное вмешательство. Но я атеист, агностик, называйте как угодно, и думаю, что это простое совпадение.

Летом 1941 года мне исполнялся 21 год, тогда это как раз был призывной возраст. Я учился в Ленинграде, в школе при Академии художеств имени Репина. В мае получил повестку. Прихожу на призывной пункт, огромная комната военкомата, полным-полно народу, всех вызывают, а меня нет. Подхожу к окошку, говорю: «Шварцмана почему не вызываете?» А мне молодой человек в штатском отвечает: «Не шуми, браток. Только между нами: похоже, мы потеряли твое дело. Когда найдем, тебя вызовут новой повесткой». Благодаря этой канцелярской ошибке я жив до сих пор. Если бы меня тогда призвали, в первые же недели войны меня бы не стало. Все близкие друзья моего возраста тогда погибли.

22 июня радиосообщение о начале войны, выступление Молотова, прозвучали совершенно неожиданно. Все знали, что с Германией у нас договор о ненападении, и тут такой удар в спину. Стало ясно, что будет плохо, но я тогда и представить не мог, что ожидало мою семью.

Я понял, что надо помогать семье с едой, пошел учеником токаря на Кировский завод, бывший Путиловский. Сразу стал получать больше хлеба, это было тогда главное.

Ленинград быстро попал в окружение. В городе оставались моя мать и сестра с мужем и маленьким ребенком. Я понял, что надо помогать семье с едой, пошел учеником токаря на Кировский завод, бывший Путиловский. Сразу стал получать больше хлеба, это было тогда главное.

Вначале умер мой четырехлетний племянник Алик: заразился в бомбоубежище менингитом и буквально за несколько дней сгорел. Потом умер муж сестры. В ноябре Кировский завод эвакуировали в Челябинск и меня вместе с ним. Там я уже работал токарем, обтачивал катки для тяжелых танков ИС — «Иосиф Сталин». Из письма брата я узнал, что умерла от голода мама.

Меня часто направляли от завода на работы за город — рыть противотанковые рвы. В начале сентября мы копали в районе Стрельны, темнело рано, и вдруг видим в лучах заката удивительно красивое свечение над Ленинградом. Вскоре выяснилось, что это немцы разбомбили Бадаевские продовольственные склады. С этого момента начался голод: сразу урезали норму по карточкам. Рабочие получали 500 граммов хлеба, служащие — 300. Потом и того меньше. Вначале умер мой четырехлетний племянник Алик: заразился в бомбоубежище менингитом и буквально за несколько дней сгорел. Потом умер муж сестры.

В ноябре Кировский завод эвакуировали в Челябинск и меня вместе с ним. Там я уже работал токарем, обтачивал катки для тяжелых танков ИС — «Иосиф Сталин». Из письма брата я узнал, что умерла от голода мама. А я тогда работал по 14-16 часов в холодном цехе, где металл буквально примерзал к рукам. Голодный, естественно. Не знаю, надолго ли меня хватило бы. Но весной в администрации завода выяснили, что я художник, и мне поручили вести работу по наглядной агитации: делать плакаты, лозунги, портреты вождей. Например, к годовщине убийства Кирова, к 1 декабря, я изготовил огромный его портрет, пять метров на три, его повесили над проходной. Этот перевод на работу художника меня, по сути, спас: пайки какие-то стали выдавать, прикрепили к другой столовой.

В 1945-м, весной, когда стало ясно, что войне скоро конец, я написал в Ленинградскую академию художеств, но ответа не получил. Еще отправил письмо во ВГИК, у них тогда только вернулся из эвакуации художественный факультет. Вот война окончилась: победа! И я получаю письмо из Москвы: «Приезжайте к нам сдавать приемные экзамены». С завода уйти было очень сложно, но мне повезло. Заместитель парторга, курировавшая мою работу, подписала мое заявление. Я получил в отделе кадров паспорт и поехал в Москву, поступать.

Погибли все родственники, остававшиеся в городе, все друзья детства. Я никого не смог найти.

Позже мне довелось побывать в Минске, где прошло мое детство. Район, в котором я жил, — Раковская улица, Немига, — при фашистах был превращен в гетто. Погибли все родственники, остававшиеся в городе, все друзья детства. Я никого не смог найти.

«Союзмультфильм»

Экзамены во ВГИК я сдал и стал студентом первого курса. Жил за городом, в общежитии в Мамонтовке: на электричке зайцем до платформы «Северянин», там впихивался на автобус до ВДНХ — и на занятия, во ВГИК. И все это бегом-бегом, все с увиливанием от контролеров, денег-то не было.

«Союзмультфильм» был нашим домом родным, огромной семьей в пятьсот человек. Атмосфера дружбы, братства всех нас объединяла. Современным людям, даже творческих профессий, это мало знакомо. Там у нас были и влюбленности, и женитьбы, и карнавалы, и похороны. Какие там были люди!

На третьем курсе Сазонову, который у нас преподавал, понравилась моя разработка персонажа Буратино, и он взял меня к себе на картину ассистентом. Так я в 1948 году стал штатным сотрудником «Союзмультфильма», где проработал 54 года.

Начав работать, перебрался в Москву. Снимал даже не комнаты, а углы: в районе переулков недалеко от Сретенки, на улице Кирова, теперь это Мясницкая. Так я жил до 1951 года, когда женился на любимой своей Татьяне и переехал к ней в коммуналку на углу улицы Герцена и Садового кольца, в двухэтажный дом, сохранившийся с наполеоновских времен. Там мы прожили одиннадцать лет, пока не получили кооперативную квартиру, и это были очень, очень сложные условия. Достаточно сказать, что на 25 человек была одна уборная, в которой любил выпивать наш сосед Ваня, огромного роста грузчик. Дверь он не открывал, пока не выпивал свои пол-литра, и это была трагедия для всей квартиры. Другой сосед наш, однорукий Жора, любил, выпив, поколотить жену. Она, извините, в комбинашке регулярно врывалась к нам, а мы с женой должны были ее спасать.

Разумеется, мы с Таней и днем и ночью пропадали на «Союзмультфильме», он был нашим домом родным, огромной семьей в пятьсот человек. Атмосфера дружбы, братства всех нас объединяла. Современным людям, даже творческих профессий, это мало знакомо. Там у нас были и влюбленности, и женитьбы, и карнавалы, и похороны. Какие там были люди!

В кафе стоял автомат редкой модели, куда можно было бросить купленный на кассе жетон, и он наливал тебе стаканчик вина. Это называлось «метнуть диск». Мужчины, прежде всего, конечно, именно они, в начале дня шли «метнуть диск», а уже потом, разогревшись, тепленькие, садились за работу.

Студия «Союзмультфильм» находится недалеко от метро «Новослободская». Там рядом был небольшой стадиончик и стеклянный павильон кафе, где стоял такой автомат редкой модели, куда можно было бросить купленный на кассе жетон, и он наливал тебе стаканчик вина. Это называлось «метнуть диск». Наши мужчины, прежде всего, конечно, именно они, начинали свой день с похода к автомату. «Метали диск», а уже потом, разогревшись, тепленькие, садились за работу.

Когда я окончил ВГИК в 51 году, меня и Винокурова, с которым мы вместе учились, Лев Константинович Атаманов пригласил к себе художниками-постановщиками. Для меня эти первые десять лет были самыми счастливыми годами работы на «Союзмультфильме». Удивительная была пора. Сколько мы просидели, занимаясь подборкой материалов для эскизов, в Ленинской публичной библиотеке, в театральной библиотеке, куда я потом передал много своих раскадровок. Мы делали мультфильмы, одновременно работали на «Диафильме». Ездили по всей стране на фестивали, путешествовали. Когда снимали «Снежную королеву», в Копенгаген, конечно, податься не могли. Но мы нашли всю нужную натуру в Риге, Таллине и Тарту и прекрасно проводили там время.

Чебурашка

В 1966 году Качанов пригласил меня к себе, и так я попал в кукольную мультипликацию. Первая наша работа, «Потерялась внучка», вышла очень симпатичная. После этого была «Варежка», я считаю — лучший фильм, который мы создали вместе.

А потом пошло-поехало, начался «Крокодил Гена и его друзья». Удивительная история связана с тем, как эта книга Успенского вообще попала на «Союзмультфильм». Мой режиссер, Роман Качанов, хотел заручиться поддержкой зятя Хрущева, Алексея Аджубея. И попросил его написать нам сценарий. Аджубей тогда работал главным редактором «Комсомольской правды», бывал во многих странах, в Африку часто ездил, и в 1969-м написал нам сценарий, «Соперники», по-моему, не очень удачный. О футболистах-африканцах и каких-то чудищах.

Начал я рисовать Чебурашке уши: сначала они были наверху, потом постепенно стали сползать и увеличиваться.

Мы начали делать этот фильм, Аджубей стал заходить на студию, а Качанов — к Аджубею, у которого было двое маленьких сыновей. И как-то в гостях Качанов увидел, что они увлеченно читают книжку. Это был «Крокодил Гена и его друзья» Успенского. На следующий день он купил в магазине такую же книжку, принес ее на «Союзмультфильм» и сказал: «Все, делаем по ней фильм».

Крокодил у меня получился довольно быстро. В сценарии было написано: «Крокодил работал в зоопарке крокодилом. И когда кончался рабочий день и звонил звонок, он надевал свой пиджак, шляпу, брал трубку и уходил домой». Этого было достаточно, чтобы у меня сложился образ джентльмена с бабочкой и белой манишкой.

С Шапокляк тоже все вышло просто. Шапокляк — это, как известно, название складного цилиндра. Это XIX век, и отсюда пошло все остальное: черное строгое платье, жабо, белые кружевные манжеты, туфельки-лодочки на каблучках. Поскольку она — шкодливая такая бабка, я сделал ей длинный нос, розовенькие щечки и выдающийся подбородок. А седые волосы и пучок позаимствовал у тещи, у Таниной мамы.

Фото: Владимир Родионов / РИА Новости

Именно Леонид Шварцман придумал, как будут выглядеть крокодил Гена, Шапокляк и Чебурашка. Куклы для мультфильма были выполнены в 1968 году по его эскизам. На фотографии: работа над фильмом «Речка крокодила Гены», февраль 1974 года.

Пять месяцев — подготовительный период на фильм, и половину всего этого времени я провозился с Чебурашкой. Глаза ему сразу сделал детские, удивленные, человеческие. Хоть и большие, но не «как у филина». У Успенского же в «предисловии, которое не обязательно читать», сказано: «Когда я был маленьким, мне родители подарили игрушку: пушистую, лохматую, маленькую. С большими глазами, как у филина. С круглой заячьей головой и маленьким хвостиком, как у медведя». Все. О больших ушах ни слова.

Начал я рисовать Чебурашке уши: сначала наверху, потом они постепенно стали сползать и увеличиваться. Ко мне регулярно приходил Качанов, я показывал наброски, мы их обсуждали, спорили, он выражал свои пожелания, я перерисовывал. Благодаря таким совместным усилиям и возник окончательный эскиз, он хранится у меня дома, подписан 1968 годом. На нем, правда, у Чебурашки еще есть медвежий хвостик, который потом сильно уменьшили. И ножки поначалу были подлиннее, но Норштейн посоветовал сделать их маленькими, как сейчас. После создания эскиза в цвете я сделал чертеж, а мастера-кукольники изготовили Чебурашку, и он зажил своей жизнью.

Накамура попросил меня нарисовать главного персонажа. Это любимая игрушка героини, тоже«неизвестный науке зверь», который может становиться то большим, то маленьким. Я нарисовал этого персонажа, его будут звать Черри. Японцы сделали куклу, все уже отсняли, сейчас озвучивают. Когда доделают, привезут, мне покажут.

Чебурашка — мальчик, маленький ребенок, уютный и ласковый. За это его и полюбили. Я уже привык к тому, что он теперь периодически меняет цвет. Когда Чебурашка первый раз был талисманом нашей олимпийской команды, кажется, на играх в Афинах в 2004 году, наши спортсмены собрались на Красной площади, и я вручал им коричневого Чебурашку. Потом, к зимним Олимпийским играм в Турине он стал белым. Для визита в Пекин его перекрасили в красный цвет, а в Ванкувере в 2010-м он был уже синим.

Фото: Сергей Мелихов / МОСЛЕНТА

Новый персонаж по имени Черри, созданный Шварцманом по заказу японского режиссера Макото Накамура.

Японцы полюбили Чебурашку, они называют его Чеби. Вы, наверное, знаете, вышло несколько новых серий по их сценариям, но с нашими персонажами. Их делал режиссер Макото Накамура, он приезжал в Москву и бывал у меня в гостях. Теперь он делает новую работу, и попросил меня нарисовать для него главного персонажа. Это любимая игрушка героини, маленькой девочки. Как и Чебурашка, «неизвестный науке зверь», и к тому же умеет становиться то большим, то маленьким. Я нарисовал этот персонаж, его назвали Черри. Японцы сделали куклу, все уже отсняли, двадцатиминутный фильм закончен, сейчас озвучивают. Когда доделают, привезут, мне покажут.

Попугай и Ильич

Был период, когда я одновременно работал и на рисованной, и на кукольной анимации. В 1976-м режиссер Уфимцев пригласил меня художником-постановщиком на сериал «38 попугаев». И в это же время меня снова пригласил Атаманов, мы стали снимать «Котенка по имени Гав». И оба сериала — по сценариям Григория Остера.

Тогда я все время делал наброски: и в метро, и в трамвае, и во дворе, и на бульваре. Очень любил рисовать маленьких детишек и животных. Всю жизнь ходил в зоопарк, рисовал с натуры — это было необходимо для создания персонажей. Но змей я терпеть не могу. И тем не менее, когда я начал создавать героев для «38 попугаев», пришлось постоянно рисовать удава с натуры. Этот персонаж никак не получался, вначале он был очень малоприятным. И только когда я вытянул ему морду, нарисовал нос, веснушки и сделал бровки домиком, он у меня зажил, стал мечтателем, философом.

Норштейн сказал: «Хвост мешает, надо убрать». Убрали, и сразу попугай стал шустрым, начал в кадре энергично ходить, у него появились ораторские жесты. Мы стали думать, кто же это такой ? Вначале решили, что это директор наш, Боярский. А потом поняли, нет, бери выше - Ильич! И мы стали таким его делать и снимать, со всеми ленинскими повадками.

А с попугаем для этого фильма история вышла еще интереснее. Вначале я нарисовал его таким же, как вы видели в фильме: в узорах, с хохолком, но еще и с длинным хвостом. Сделали куклу, и с ней стал работать Юра Норштейн, он был мультипликатором на первой серии. Кстати, это он придумал удаву жест: подпирать голову хвостом. Когда Юра взялся за попугая, он сказал: «Хвост мешает, надо убрать». Убрали, и сразу попугай стал шустрым, начал в кадре энергично расхаживать, у него появились ораторские жесты. Мы задумались: кто же это такой получился? Вначале решили, что это директор нашего кукольного объединения Боярский, он любил на собраниях выступать. А потом поняли, нет, бери выше — Ильич! И мы стали таким его делать и снимать, со всеми ленинскими повадками.

Фото: Сергей Мелихов / МОСЛЕНТА

Народному художнику России Леониду Ароновичу Шварцману 94 года, 54 из них он проработал на «Союзмультфильме». Был художником-постановщиком и режиссером более, чем 30 мультфильмов. Единственная его награда — хрустальная звезда «Голливуд — детям», полученная в 1997 году в Нью-Йорке из рук сына Одри Хэпберн, Шона Хепберн Феррера.

Никаких вопросов со стороны цензуры по этому поводу не было. Я вообще помню всего пару случаев, когда мультфильм не выпускали, держали на полке: «Стеклянная гармоника» Андрея Хржановского 1968 года. И до этого Ламис Бредис сделал мультфильм про «план Маршалла», где Маршалл изображался как удав, а европейские страны — как кролики. Его тоже «закрыли». Других таких случаев не припомню.

Спасало то, что всерьез нас не воспринимали. В министерстве трепали по плечу и говорили: «Идите, играйте в свои куколки». Цензура у нас была только внутренняя. Отсюда и качество. Наши мультфильмы смотрели и любили не только по всему Советскому Союзу. Еще во времена железного занавеса Папа Римский Пий XII говорил, что воспитывать детей надо на советских мультфильмах, потому что они несут добро и учат только хорошему.

Олег Матвеев
11:44, 13 мая 2015