Город здесь и там

Город
Фото: Наталия Буданцева

Художница Катрин Ненашева, известная в столице своими акциями и перфомансами, завершила проект «Между здесь и там»: 23 дня акционистка ходила по Москве в очках виртуальной реальности, непрерывно всматриваясь в фотографии из городских психоневрологических интернатов (ПНИ).

Художница уже почти год посещает один из московских ПНИ в качестве волонтера. Почти год она общается и проводит занятия с изолированными от открытой городской среды людьми, через Skype, показывает им Москву, которую некоторые видели только десятилетия назад. Своим перфомансом она пыталась передать состояние тамошних «постояльцев»: кто-то десятилетиями не выходит в город, а кто-то пару раз в год гуляет по Москве , но только с сопровождающим, единицы — пробуют адаптироваться. И далеко не у всех получается.

Уже в первый день Катрин сделала запись в своем блоге: «Тысячи голосов под ногами и над головой. Где-то гудит вертолет. Тело не ищет опоры больше после того, как я наконец упала и почувствовала бордюр. Земля. Твердь. Шершавое и тяжелое. Голова и туловище снова идут вкруг — по интернатовскому саду на панорамном видео».

Всего в России насчитывается 514 ПНИ, где постоянно проживают около 150 тысяч человек, еще около 10 тысяч россиян стоят на очереди в эти учреждения. О реформе таких закрытых учреждений в России заговорили еще летом 2016 года: тогда планировалось упростить систему посещений для родственников, ускорить процесс выхода для постояльцев, имеющих собственное жилье, а также обсудить тему совместного размещения ранее не судимых жильцов с бывшими заключенными. Но сейчас эта тема как маленькая рыбка, нырнувшая поглубже, — потерялсь в гигантском информационом океане.

МОСЛЕНТА решила попробовать заставить ее снова мелькать на поверхности и побеседовала с Катрин о ее последней акции, московской системе ПНИ и изолированности городских пространств.

Там

— Прежде, чем мы перейдем к обсуждению акции, расскажи о тех, кто обычно находится в городских психоневрологических интернатах.

Многие люди из наших ПНИ выросли в детских домах, а потом попали в интернаты.

О
Они плохо знают, как выстраиваются человеческие отношения, они годами общаются только с соседями по палате.

Там находятся и 18-летние, и пожилые, люди с разными диагнозами. Все в общих палатах. При хотя бы каком-то сопровождении многие из них могли бы жить в городе, устроиться на работу, ведь даже в интернате есть люди, которые там и трудятся. Но ПНИ — это закрытая реальность.

— Ты регулярно попадаешь в эту закрытую реальность в течение года. По твоим наблюдениям, люди из интернатов много знают о городе?

Однажды мы делали в ПНИ фотолабораторию, где обменивались снимками из разных пространств — из интерната и города. Поразительно, но люди там практически ничего не знают о происходящем за стеной. А мои коммуникации с людьми в рамках акции «Между здесь и там» показали: о ПНИ знают примерно два человека из десяти.

У людей из открытого пространства часто есть только стигматизация людей с особенностями. Говорят, что это психи или те, кого надо изолировать. Но попасть в ПНИ просто — надо только юридически лишиться дееспособности. Сейчас некоторые юристы отлично на этом зарабатывают. А интернаты остаются одними из самых закрытых учреждений. Плюс — тотальное невнимание к теме и просто неинформированность общества.

— Как бы ты могла описать городской психоневрологический интернат?

Интернат — это одно из мест, где рождается беспомощность.

Т
Тебе постоянно внушают, что с тобой что-то не так, со многими там никто не занимается, и им психологически сложно, например, даже пройти комиссию, чтобы восстановить дееспособность.

Жители ПНИ оказываются в отдельном врачебном государстве.

Большой вопрос, как будут здесь, в нашем мире, воспринимать тех, кто сейчас живет там, и как они там из-за изоляции будут воспринимать людей и пространство здесь. В московском интернате, куда я хожу, за 10 лет дееспособность восстановили трое, но это ведь только одно учреждение и до реформы.

На границе

— В рамках акции «Между здесь и там» ты с 12 июня по 7 июля перемещалась по Москве в очках виртуальной реальности. Это делалось ежедневно и без перерывов?

Проект не прерывался ни на один день.Планировала проходить так семь дней, но поняла, что с очками как с объектом перформанса нужно будет работать дольше. В них у меня проецировались панорамные изображения из интернатов, иногда я не снимала их даже дома.

Локации, в которых я перемещалась, назвали мне несоколько жителей ПНИ. Эти места были связаны с московскими достопримечательностями, названий улиц они почти не знают. Если кто-то и знает город, то только по новостям. В интернатах очень много орущих отовсюду телевизоров.

— Что происходило с тобой?

Я изолировала себя визуально, чтобы показать — сложности с соблюдением прав людей из ПНИ и возможностью выходить в город есть. Дальше начала исследовать, что происходит с человеком, который в силу своих особенностей или жизненных обстоятельств живет в условиях изоляции, что происходит с его восприятием, телом, отношением с пространством, как мы изолируем сами себя и способны ли к коммуникации при этом.

— Ты обращалась к людям на улицах? Как они тебя воспринимали, может, помогали ориентироваться?

У меня было несколько дней, когда люди воспринимали меня как объект.

Н
Например, на Арбате они подходили, тыкали, задевали, кто-то упирался пальцами в очки. Когда я интересовалась «кто здесь», убегали.

Это одна из групп. Была группа, которая пыталась управлять моими действиями, люди шутили надо мной, говорили, что впереди стена. Интересная ситуация: в это время ты и так абсолютно беспомощен, доверяешь людям траекторию своего движения. Была группа, которая просто меня обсуждала. В один из дней я просила о помощи. Когда это было в метро, ко мне быстро подошел молодой человек. Оказалось, что он волонтер. На другой станции двое мужчин предложили помощь сами.

— Как ты вела себя?

Иногда ходила по кругу, а люди просто отходили в сторону. Ребята, которые меня фотографировали, заметили: «Классно, когда ты в час пик оказываешься одна». Вроде людей много, но при этом никого рядом нет. Я протягивала руки в разные стороны, слышала людей, но чувствовала одиночество и беспомощность. Говорили потом, что люди меня видели, но отходили. Тогда я не могла понять, как это — быть в живом пространстве и в пустоте одновременно.

Еще постоянно пыталась искать опору. Люди, которые живут в интернатах, часто ходят по стеночке, для них даже есть специальные пандусы, хотя физически они могут ровно идти. Я тоже искала опору в городе. Когда совсем не могла сделать шаг, просила, чтобы меня направили.

Б
Был случай, когда контакт с людьми не устанавливался даже на 40-й минуте, тогда я замыкалась в себе, потом пыталась задать направление движения хотя бы руками. Очень важно было идти, а не останавливаться.

—Городская среда — это множество форм. Как ты чувствовала себя среди них, особенно часто передвигаясь на ощупь?

Многие из этих форм говорят об ограничении и запрете. Заборы, строительные материалы, щебень, камни и доски под ногами. Городское пространство само еще ярче обозначало границы и пограничности.

До акции мы выходили с ребятами из ПНИ в музей на триеннале современного искусства. Там молодой человек Саша подошел к золотой фигуре работы Осмоловского, и ему захотелось потрогать инсталляцию, и нас пропросили не делать этого. Для Саши ситуация была шоковой, он начал спрашивать, почему нельзя взаимодействовать. Мы тогда с ним устроили акцию «трогай все». От такого троганья ничего страшного не произошло. Это к разговору об изоляции. В городе было то же самое: что-то должно было оставаться неприкосновенным без понятных причин.

—Каким был твой самый негативный опыт?

Самый агрессивный опыт был на 4-й день. У меня была цель проехать круг по МЦК, но в какой-то момент я просто не смогла двигаться. В вагоне случайно коснулась нескольких людей, и на меня очень агрессивно отреагировали, некоторые задевали и жестами пытались дать понять, что касаться их не нужно. Люди были не готовы даже к минимальному контакту. Я не проехала и половины кольца.

А
А ведь спасением был бы разговор. В такие моменты я даже могла снять очки и дать посмотреть в них встречному.

Многие из них с интересом рассматривали фотографии из ПНИ, спрашивали о месте. Но только 10-15 человек из 80-ти были положительно настроены с самого начала беседы.

—В одно время с тобой похожую акцию проводила художница-акционистка в Минске. Вы говорили о своих ощущениях от городских пространств и восприятии таких акций людьми из разных городов?

Да, белорусская художница Дина Жук предвигалась в очках виртуальной реальности в день независимости Белоруссии — 3 июля. Она сильнее почувствовала городскую изоляцию. На Дину реагировали довольно опосредованно, не хотели ее замечать и говорили, что в реальности и так много неприятных вещей.

—Как ты считаешь, пространство нашего города позволяет художнику говорить свободно?

Улица в любом случае дает ресурс работы в открытом пространстве, работы художника с реакцией и так далее. Но в Москве мало живых открытых перформансов на улицах. Город агрессивен, люди достаточно агрессивны.

Здесь

—Ты бываешь в ПНИ уже около года. Как считаешь, могут люди из открытого городского пространства как-то помочь живущим в интернатах в части адаптации?

Должно быть больше людей, которые приходили бы в интернаты и просто рассказывали о том, чем они занимаются и как живут. Людей из интерната не нужно бояться, можно общаться с ними через меня и других волонтеров. Мы предлагаем разные формы взаимодействия: через Skype, через агентсво межтуризма, игры. Например, психо-сквош через стену ПНИ — иногда это даже больше влияет на тех, кто живет в открытом городском пространстве.

Л
Люди «оттуда» очень живо интересуются тем, что ты делаешь, они очень честны. Там нет номинальных любезностей.

—Поделись своим опытом взаимодействия с такими людьми.

У многих из них нет представления о собственной идентичности, даже характере. Есть обычные представления — плохой, хороший. Однажды мы с волонтерами дали текстовые описания тех, кто находится в ПНИ. После я попросила случайных людей сделать фотороботы по описаниям. Мы принесли их в интернат, чтобы стало понятно — люди могут точно представить живущих там пациентов.

Были встречи, на которых мы использовали шлем виртуальной реальности. Для тех, кто не был в городе годами, это отличная возможность оказаться там. Одна из женщин тогда первый раз увидела метро. Когда я в первый раз привезла очки, несколько девушек просто обняли и поцеловали меня. Просто они очень открытые и честные люди.

—Сейчас вы с волонтерами запустили проект «Межтуризм» — межпространственные путешествия вглубь города и себя. Люди, живущие в ПНИ, составляют маршрут по Москве, ориентируясь на воспоминания, а после по этому пути проходит любой человек. Для чего, как тебе видится, нужно такое взаимодействие человека из ПНИ с тем, кто свободно перемещается в городе?

Э
Эти маршруты связаны с районами, в которых жили люди паценты. Возможно, они там никогда больше не окажутся, но хотят знать, что в этих местах происходит сейчас.

Например, Сергей из интерната с 1984 года не был в Москве. Вчера он рассказывал, как когда-то гулял по Есенинскому бульвару в Кузьминках и пытался первый раз познакомиться с девушкой, у которой была собачка. После у него уже не было возможности завести такое знакомство. А вчера мы с туристом ходили по Кузьминкам и знакомились с девушкой с собачкой. Сергей все это время был с нами на связи через Skype. Еще он помнил, что у памятника Есенину собирались и читали стихи, и мы были у этого памятника.

За всю жизнь Сергей успел подружиться только в подростковом возрасте. Потом он разорвал свой комсомольский билет, и началась история с психиатрическим лечением. Вчера мы по видеосвязи ходили домой к его другу. Таким образом мы и нашему туристу рассказываем о городе через человеческую историю. Так что этот опыт будет полезен не только людям из ПНИ.